Этот пост посвящается выдающемуся каллиграфу двадцатого века, внёсшему огромный вклад в современную японскую каллиграфию, создавшему мощное и влиятельное направление в современном письме, оставившему после себя множество учеников, последователей и почитателей.

Нисикава Нэй (Ясуси)

Нисикава Нэй (西川寧, 1902-1989) – прославленный каллиграф, получивший прозвище «титан каллиграфии». Входит в число «Трёх кистей» эпохи Сёва[1]. Третий сын выдающегося каллиграфа Нисикавы Сюндо 西川春洞 (1847-1915).

С пяти лет Нисикава Нэй начал заниматься резьбой печатей, таким образом, под влиянием отца с младенчества приобщившись к каллиграфии. Авторская манера письма Нисикавы Нэя с определённого этапа формировалась под сильным влиянием китайского каллиграфа династии Цин по имени Чжао Чжи-цянь 趙之謙(1829-1884)[2], страстным поклонником и исследователем которого Нэй становится в тридцатые годы. В общих чертах биография Нисикавы Нэя выглядит следующим образом.

В 1925 году он заканчивает университет Кэйо, отделение китайской словесности, где впоследствии преподаёт на подготовительном отделении. В 1933 с группой единомышленников (в числе которых был каллиграф Аояма Санъу) основывает каллиграфическое сообщество «Кэнсин» (謙慎). Далее, в течение трёх лет, начиная с 1938 года, командированный в Китай в качестве специального научного сотрудника при МИДе Японии, он проходит обучение в Пекине, где изучает китайскую литературу и эпиграфику. С 1943 года Нэй занимает должность профессора подготовительного отделения университета Кэйо, с 1946 становится лектором на факультете словесности. С 1947 по 1962 год, в качестве научного сотрудника Государственного Музея Токио, углубляется в изучение произведений китайской каллиграфии. В 1948 году Нэй становится членом Японской Академии Искусств, самой престижной и влиятельной в области искусств организации Японии, а с 1950 года – ведущим общественным советником этой организации. В 1955 каллиграф получает премию Японской Академии Искусств, а в 1958 становится членом совета этой премии. С 1959 Нэй занимает должность профессора Токийского образовательного университета (ныне университет Цукуба). В 1960 году, защитив диссертацию на тему «Находка в Западных Землях: каллиграфия династии Цзинь. Исследование по истории каллиграфии», становится доктором словесности, после чего пишет такие исследования, как «Перемены в каллиграфии», «Феномен под названием каллиграфия», «Курс лекций по каллиграфии» и множество других, а также приступает к фундаментальным исследованиям, связанным как с историей, так и с теорией каллиграфии. Далее, с 1964 года Нэй читает лекции в университете Кокугакуин, с 1969 года становится членом Японской Академии Искусств и параллельно исполняющим обязанности директора этой Академии. В 1972 году за выдающиеся заслуги Нэй награждён Орденом Священного Сокровища третьей степени. В 1977 году каллиграфу присвоено звание заслуженного деятеля культуры, Нэй получает пост советника Японской Академии Искусств, а в 1985 году награждается орденом за вклад в культуру – впервые за всю историю существования награды орден получил каллиграф.

На протяжении всей жизни Нисикава Нэй совмещает собственно практикование каллиграфии с научными исследованиями в области истории и теории письма, а также всячески оказывает поддержку и способствует развитию современной каллиграфии Японии. Полное собрание трудов Нисикавы Нэя составляет десять томов.

(по материалам сайта http://event.yomiuri.co.jp/2002/S0142/index.htm и Википедии; здесь и далее - перевод мой)

Ниже приведено эссе Аоямы Санъу в память о Нисикаве Нэй, опубликованное в журнале «Сёдо Кэнкю», №8, 1989 г.

Нисикава-сэнсэй.

Начиная с декабря двадцать первого года Сёва, в течение года, под руководством Нисикавы-сэнсэя в съёмном лектории при храме Хонгандзи я устроил заседание «Общества по обсуждению каллиграфии». Раз в месяц, в течение одного-двух часов мы собирались, чтобы услышать из уст сэнсэя об истории каллиграфии, и каждый раз сэнсэй, заранее приготовив раздаточные материалы, размноженные на допотопном копирующем устройстве, читал поистине тщательно продуманные, обстоятельные лекции о письменности, начиная с древнейшего письма цзягувэнь и заканчивая каллиграфией последних лет династии Цин. В то время, разумеется, район Гиндзы был ещё выжженным поле, а с крыши храма можно было бросить взгляд на Императорский дворец и парк Хибия.

Помимо Мацумару Тогё, Ясунака Коу, Хирао Кодзю, Хотта Ходзо, Икуи Сика, всего членов общества тогда было десять с лишним человек; теперь бы сказали, что во главе с сэнсэем мы представляли собой сообщество, поставившее себе цель возродить каллиграфию в научном отношении. В дальнейшем, когда Хотта-сан стал преподавать в университете Кокугакуин, и ему потребовалось создать план лекций по истории каллиграфии, распечатки тех прошлых лекций Нисикавы-сэнсэя оказались самым полезным подспорьем и воскресили воспоминания о прошлом, но, на самом деле, скажу больше: невозможно оценить, насколько в те годы наше научное сообщество нас воодушевляло и держало на плаву.

Нисикава-сэнсэй, хоть и нет необходимости лишний раз напоминать об этом, родился в Токио, став третьим сыном великого мастера кисти Нисикавы Сюндо, известного и прославленного в каллиграфических кругах эпохи Мэйдзи. С молодых ногтей получив отцовское воспитание, сэнсэй, к примеру, уже в пять лет, глядя на отца, увлечённого резьбой печатей, умолял родителя разрешить ему самому попробовать, и тогда Нисикава-отец подобрал для малыша деревянные заготовки для печатей с такими сочетаниями иероглифов, как «Гуманный обладает долголетием» и др., и дал их сыну; о рождении своей первой печати («Позаимствовав у отца резец, я бил им по камню, пытаясь хоть что-то проковырять…») и о многом другом сэнсэй увлекательно повествует в своей книге «Печати и я». 

Перед тем, как приступить к письму, сэнсэй обычно делал множество набросков, пробных вариантов предстоящего произведения, полных мельчайших подробностей, и в этом тоже состояло наследство, доставшееся ему от отца. Даже если теперь взглянуть на то, что сохранилось, громадный объём творческого наследия великого мастера Сюндо приводит в изумление. Помимо того, неисчислимы тома всевозможных пособий и справочников. Нельзя сказать, чтобы манера письма сына была совершенно непохожей на отцовскую, более верным было бы заметить, что некий особый характер старика Сюндо был унаследован сэнсэем полностью, в его исходном виде.

Не секрет, что в отношении письма для Нисикавы-сэнсэя огромным откровением явилась фигура Чжао Чжи-цяня, выдающегося «бундзина» китайской династии Цин, однако это восхищение ни в коем случае не ограничивалось исключительно внешней стороной: стилем письма или техническими приёмами каллиграфа; по сравнению с этим, гораздо больший отклик в душе сэнсэя вызывала натура этого человека, его взгляд на искусство, его упорные духовные искания. В то же время, очень интересно вот что: если сравнить проникнутую исключительно манерой Чжао Чжи-цяня каллиграфию сэнсэя с письмом самого Чжао Чжи-цяня, всё же, пожалуй, отчётливо бросится в глаза «китаистость» первого и «японистость» второго. Не знаю, очевидно это, или нет, но данное сравнение указывает ещё и на то обстоятельство, что каллиграфия китайцев и каллиграфия японцев, в конечном итоге, не могут считаться равноценными вещами.

Как каллиграф, сэнсэй поистине был полной противоположностью по отношению к скончавшемуся около десяти лет назад Судзуки Суйкэну. По сравнению с Нисикавой-сэнсэем, который, основываясь на последовательном изучении классики, добивался преимущественно логически выстроенных, организованных с точки зрения структуры произведений каллиграфии, письмо учителя Суйкэна строилось исключительно на чувстве, ощущении, экспромте, импровизации, в результате чего оба являли собой два полюса каллиграфии; при том, что эти двое были великими каллиграфами Японии послевоенного времени, каждый проповедовал свой личный метод, представлял свою ортодоксальную школу.

Что касается письма Нисикавы-сэнсэя, то я всё больше и больше думаю, что такую каллиграфию можно было бы назвать образцовой: это письмо, основанное на образовании, на культуре, на воспитании. Это письмо человека с широким кругозором и обширными знаниями классической поэзии и словесности вообще, и при этом письмо разностороннее, иными словами, в основе каждого произведения содержится исторический подход, за любой работой стоят классические образцы. Более того, если уж говорить о вышеупомянутой древней классике, взять хотя бы обнаруженные в древних землях западного участка Шёлкого Пути различные образцы древних письмен, таких, как изящные письмена на шёлковых одеждах, относящиеся к ранней Цинь, или же знаки ханьского времени – учёное сообщество сможет более тщательно пересмотреть те опорные положения, которые обращают на себя наибольшее внимание благодаря современным взглядам на историю (вообще, в каком-то смысле сэнсэй, возможно, был лидером учёного сообщества); если подойти с этой стороны, то, вероятно, не будет сильным преувеличением сказать, что в качестве каллиграфа сэнсэй принадлежит прошлому и настоящему Китая даже более, чем Японии.

Если одним словом назвать основную тему, которая занимала сэнсэя как учёного, то это было объяснение роли, которую сыграл Шёлковый Путь в отношении упрощения иероглифики в те периоды, когда происходили изменения в письменных стилях. Плодом этого интереса стала диссертация на тему «Письмена династии Цзинь, обнаруженные в Западных Землях: исследование с точки зрения истории письма», которая стала ориентиром, вехой для нашего дальнейшего продвижения, и за которую нельзя не отдать дань благодарности сэнсэю.

Кстати, почему всё-таки сэнсэй считал вершиной Ван Сичжи и горячо интересовался так называемыми памятниками каллиграфии династий Цзинь и Тан, Цинь и Хань, или памятниками каллиграфии Шести Династий, то есть всеми теми историческими эпохами, во время которых происходили изменения в письменных стилях? На самом деле, только благодаря этому взгляду можно уяснить для себя основные воззрения сэнсэя на науку и искусство. Иными словами, время изменений в письменных стилях, говоря исторически, ни в коем случае не было законченной эпохой ни в экономическом, ни в социологическом отношении, посему необходимо не только отдать должное энергии и трудолюбию китайского народа, но также не забывать о том, что это было время чрезвычайного духовного подъёма. Отсюда следует, что сэнсэй разделял взгляды тех людей, которые на этом историческом фоне занимались созданием новых знаков и письменных стилей, сочувстовал их тяготам и лишениям, сопереживал их горе и радости, сделал эти чужие, прошлые жизни частью своей – с этой точки зрения, думаю, верным было бы сказать, что сэнсэй всерьёз взялся за объяснение действительного состояния каллиграфии и занимался поиском подходящих для этого терминов и выражений.

Поэтому, в том, что касается дальнейшего развития и совершенствования, формирования вышеупомянутой позиции в отношении науки и искусства – всем этим мы напрямую обязаны своему учителю, и в этом заключается его величайшая заслуга.

Второго июля, в присутствии членов семьи и последователей, Нисикава-сэнсэй был с почестями похоронен в семейной усыпальнице при буддийском, относящемся к течению Нитирэн храме Дайондзи (Акабанэ, Токио), где  почил вечным сном. Буддийское имя сэнсэя звучит как «Благочестивый мирянин, воплотивший в себе Высший закон Будды, Скромность, Воздержание, Учение, Свет и Спокойствие».

Далее следует заметка, предпосланная специальной выставке каллиграфии Нисикавы Нэя, приуроченной к столетию со дня его рождения. Текст взят с сайта http://event.yomiuri.co.jp/2002/S0142/02.htm

Идеальная каллиграфия в понимании Нисикавы Нэя

В каллиграфии есть как Прелесть, так и Прилежание.

Многие говорят: «Каллиграфия – дело сложное». Возможно, одна из причин этой сложности заключается в «Прилежании», то есть, в прикладной, практической стороне каллиграфии. Для того, чтобы судить о каллиграфии, первым делом надо уметь её читать, но большинство людей не в состоянии разобрать даже полускорописи, не то, что скорописи или древних печатей, а уж языка китайской классики и подавно никто не знает. Для нас, воспитанных в культуре, основанной на иероглифическом письме, каллиграфия должна быть самым близким и понятным искусством, однако большинство людей совершенно отказываются воспринимать письмо по причине того, что попросту не способны сквозь него продраться. Не знаю, может быть, такое положение дел вызвано тем, что в образовательные программы больше не включают изучение и прописывание канонов и не учат критическому анализу письма, трудно сказать.

К слову, идеал каллиграфии в понимании Нисикавы Нэя заключался вовсе не в механическом набивании руки посредством школьных прописей и не в принадлежности какому-то определённому направлению; идеальной ему представлялась та каллиграфия, которая занимает центральное место среди трёх благородных занятий – «поэзия-каллиграфия-живопись» – к овладению которыми стремились китайские люди культуры. Речь о той каллиграфии, в основе которой лежит образ жизни, неразрывно связанный с философией, литературой и, в конечном счёте, верой.

Так с какой же стороны лучше всего подойти к каллиграфии Нисикавы Нэя? Попробовать уследить за порядком черт, с которым выписаны его знаки, или же приобщиться к его эстетическим критериям, попытавшись проникнуться опытом мастера? Поистине многое заслуживает пристального внимания: баланс между свободным и заполненным тушью пространством на бумаге; пульс, возникающий благодаря растёкам, пятнам туши и, наоборот, сухим прогалам; наконец, красивый почерк.  

Конечно, для того, чтобы полностью оценить каллиграфию человека культуры, в которой Нисикава Нэй видел свой идеал, необходимо обладать теми же знаниями, способностями и пониманием красоты, которыми был наделён мастер. Это, безусловно, так, но прелесть, которую являет собой его каллиграфия, можно попытаться прочувствовать, основываясь и на своём личном опыте. Взглянуть своими глазами, вынести свою оценку, подойти со спокойным сердцем.

Так подойдём же, взглянем и вынесем:


устав

парная надпись, устав


устав


устав


"канцелярский стиль", рэй-сё


скоропись


чжуани ("тэн-сё", так называемый штемпельный почерк)


модернизм

каллиграфия и рисунки 

В конце, что называется, пара слов от себя. Почему мне стал интересен этот каллиграф, и почему я решил подготовить про него такой длинный материал?

Так вышло, что моя нынешняя бабуся-сэнсэй Сато Дзуйхо приходится Нисикаве  внучатой ученицей, то есть, её отец, Ядзима Тайто, у которого она и училась в основном, был непосредственным преемником Нэя. В тех каллиграфических кругах и сообществах, к которым принадлежит Сато Дзуйхо, Нэй – это святое. Так что волей-неволей я оказался вовлечён в это направление, и мне уже трудно отделить своё отношение от привитого.